...в руки голодных бедняков отдашь ты врагов всех стран, в руки склоненных к праху — чтобы унизить могущественных людей разных народов.
Кумранский. «Свиток войны»
Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее.
Евангелие от Луки 9:24
МАТЕРИ МОЕЙ ПОСВЯЩАЮ
Книга первая
ИСХОД КРИНИЦ
Он же сказал им в ответ: вечером вы говорите: «будет ведро, потому что небо красно»; и поутру: «сегодня ненастье, потому что небо багрово». Лицемеры! различать лицо неба вы умеете, а знамений времен не можете?
Евангелие от Матфея 16:2—3
Я счастлив полнотою зрелой силы.
И вдохновенье кажется прочней.
И колыбель моя неблизко, и могила,
И слабость дней весны, и «мудрость» зимних дней.
Дни, как века, не зрят ориентиров,
И силой тело полнится мое.
При новом древе положил секиру,
Чтоб на рассвете в руки взять ее.
Пусть бесконечен путь и бой до боли:
Все совершив и дней замедлив бег,
Спокойно лягу я затем, как поле,
Под чистый и холодный зимний снег.
І
Груша цвела последний год.
Все ветви ее, все большие рассохи, до последнего прутика, были усыпаны бурным бело-розовым цветом. Она кипела, томилась и роскошествовала в пчелином звоне, тянула к солнцу солидные лапы и распростирала в его сиянии маленькие, нежные пальцы новых ростков. И была она такая могущественная и свежая, так неистово спорили в ее розовом рое пчелы, что казалось, не будет ей извода и не будет конца.
И, однако, наступала ее последняя година.
Днепр подбирался к ней исподволь, понемногу, как разбойник. В вечном своем стремлении сокрушить правый берег, он подступал в половодье совсем близко к нему, разрушал откосы, сносил, чтобы посадить в другом месте, лозу, насильственно вырывал куски берега либо осторожно подмывал его, чтобы вдруг обрушить в воду целые глыбы земли. Потом отступал, до следующей весны, и трава милосердно спешила залечить раны, нанесенные Днепром. А он возвращался снова: где разрушал, где подмывал и со временем окружил грушу почти со всех сторон.
Этот последний год груша стояла лишь силой своих корней, укрепив ими для себя полукруглый форпост.
В собственных руках держала жизнь.
Половодье спадало. Следующее должно было бросить дерево гонкой головою в волны. Груше следовало бы подготовиться к этому, к неминуемой смерти.
Но она не знала этого. Она буйно цвела.
И лепестки падали на быстроту реки.
***
За грушей заканчивался надел Когутов. Лет сорок тому назад стояла еще за деревом черная баня. Но в одну из ночей, совсем внезапно, Днепр схватил ее — даже бревна не успели выловить. Так, наверно, и сплыли бревна из Озерища даже в самый Суходол, где полуголодные мещане и щепки не пропускали.
Новую баню старый Данила Когут вывел саженях в ста от берега, куда выше собственной хаты. Невестки жаловались: пока натаскаешь воды — руки отнимаются. Данила слушал их и бурчал в ласково-едкие, золотистые еще тогда усы:
— Лишь бы мой вацок с деньгами не отняли. Рук — не покупать.
И гнал сынов, чтобы помогли бабам принести ушата два-три.
Новая баня со временем стала слишком роскошной для семьи Когутов. Сыны по глупому новому обычаю отдалились, с отцом остался лишь старший, Михал, с женою да шестеро их детей: пять сыновей и дочка-ме́зиница. Пойдут семь «мужиков» в первый черед, так места — хоть собак гоняй, и от этого пространства холодно.
И все-таки старой бани никто не жалел. Вместе с баней сплыла черная история.
Было это через несколько лет после того, как Приднепровье отпало от Короны. Данила был тогда еще подростком, единственным сыном у отца, единственным внуком у деда. Как напасть какая-то была. За три поколения холера дважды выкосила Озерище. Когу- там повезло. Хоть по одному мужику осталось на завод.
Остальные умерли. Не помогло и то, что Роман, дед Данилы, считался колдуном. И он ничего не мог поделать, наверно, потому, что дело было новое. Даже глубокие старики не слышали от дедов о холере.
Кто не сбежал в лес — тем было худо. А Роману с сыном, Маркой, не позволил сбежать помещик. Дал ружье и повелел остаться в пустой деревне, чтобы не разграбили крестьянских пожитков лихие люди. Ружья, пожалуй, и не стоило давать. От холеры ружьем не отобьешься, а лихие люди боялись Романа с его славой хуже ружья.
Наверно, Роман не был бы Романом, если бы не нашел средство. Он и отпоил сына резким березовым квасом. Не отдал смерти. Но остальных не успел.
Холера ушла. Забыли и о ней. А в хате Когута так и жили старик, взрослый да малыш.
И вот тут и случилось. В одну из темных ноябрьских ночей Марко убил отца в бане. Заколол старика вилами.
Аким Загорский, старый озерищенский господин, прослышав, за голову схватился. Чего уж тогда ждать от человека, если он на убийство отца идет? Что ж это происходит? Или библейские времена возвращаются, или последние наступают? А так как он двадцать лет неизменно ходил в почетных судьях, и до раздела и потом, в губернском земском суде, то вознамерился упечь преступника, откуда и ворон костей не приносил, даром что сейчас просторы были немереные и даже Сибирь своею была. Схватили Марку — ладно! В цепях он — ладно! Скорее его, изверга, в Суходол, на судебную сессию.
А потом взялся Аким за разум. Был он господином милосердным и добрым. Наверно, потому, что очень богат, а значит, не было у него нужды выжимать из мужиков последнее. Трем тысячам мужиков легче нести одного господина, нежели десятку какому-нибудь. И не то чтобы господин сейчас оправдывал убийцу. Он задумался: как могло случиться, какая выгода была пойти на такое любимому, от смерти отцом спасенному, сыну, единственному наследнику? И, главное, удивляло Загорского то, что никто из односельчан и словом, и кивком даже не осудил Марку. Будто так и надо было.
Аким Загорский знал силу обстоятельств. И знал: до самой глубины человеческой души и того, что заставило ее сделать то или другое, не докопается никогда ни один суд. Не на то люди суды выдумали. Суд — это расправа. И хозяева каждого суда хотят только, чтобы расправа была скорой и не очень дорогой.
И потому он однажды ночью явился в застенки упраздненного за ненадобностью замка. Замок был двухэтажным, с подземельями. В башнях новая власть разместила провиантские склады, а подземелья так и остались тюрьмой.
Думал Аким Загорский, что увидит слизня, раздавленного тяжестью собственной вины, а увидел человека, который даже не прячет глаз.
— Может, не твоя вина? — смутился Загорский. — Может, кто-то другой?..
— Моя вина, — сказал Марко. — Моя рука совершила, мне и отвечать.
— Так что же ты тогда святым прикидываешься? — вскипел пан. — У собаки глаза занял?!
— Вы не кричите на меня, — совсем не по-мужицки, с достоинством, сказал закованный. — Надо мною земного суда нет. Меня преисподняя ожидает. Я душу свою навек погубил, и мне уже из огня никогда не выйти... Так что меня ваши щипцы разве погладят только...
— Так ты что, гордишься этим? С дьяволом рядом став?
— Я с дьяволом стал ради другого... Не вам в этом разбираться. Разве что Матерь Божья меня сердцем когда-нибудь поймет. Но и она не поможет... а я все равно гордиться и радоваться буду. И здесь, и в огне.
Загорский так ничего и не добился, ушел. И начал расспрашивать у других, преимущественно у своих же озерищенских крестьян. Долго ничего не мог узнать, пока одна старуха не рассказала. У Акима волосы стали дыбом.
Недаром покойника Романа считали колдуном. Сам Аким Загорский такой глупости, конечно, не верил, но они, они ведь все верили. Да и как было не верить, если Роман лечил травами почесуху и скулы, вправлял вывихи, выводил темянник, брал на руки детей с испугом и смотрел им в глаза — и детям сразу становилось легче.
А такие дела без нечистой силы, конечно, не делаются. И каждому, даже самому умному ворожею, даже тому, кто не употреблял своей силы на злое, приходится после смерти расплачиваться.
Наступает такой час, и колдун должен залезть в подпечек, лучше всего в бане. И именно там отдают дьяволу душу. Там и должен был Роман сводить с дьяволом последний расчет. И рядом с ним обязательно должен быть сын.
Они и пошли в баню вдвоем, когда старик почувствовал приближение смерти.
Старик залез в подпечек и долгое время говорил что-то. Может, вспоминал жизнь, а может, бредил. Потом очнулся и протянул руку, чтобы сын помог ему выбраться.
И вот тут наступила самая страшная минута. Всем известно, если сын возьмет руку отца — вся колдовская сила перейдет к нему. А с силою — смерть в подпечке и то, что после нее.
Марко знал: он не может этого. Против этого была жизнь и слова, которые он каждое воскресенье слышал в церкви. Если бы это еще спасало от ада душу старика. Но это не спасало, это только обещало ад еще и ему, Марку, не сегодня, так через сколько-то лет.
И он не взял руки, хотя и знал, если не возьмет, отец будет мучиться в подпечке особенно долго: ночь, две, возможно, даже три.
Он сидел над стариком почти до утра. И тот все время стонал и все чаще и чаще начинал неистово кричать. А Марко сидел над ним и плакал от нестерпимой жалости.
Перед рассветом он встал. Он решился. Никто уже не мог убедить его, и его диковатые светлые глаза были спокойны. Конечно, то, что он хотел совершить, угрожало ему, Марку, преисподней и вечными мучениями, но ведь за одну минуту делало душу отца свободной от когтей лукавого.
Все знали, что мучительная смерть, да еще от руки близкого, сразу уничтожает власть темной силы. А кто ведь ближе Роману, как не он? Неписаный закон повелевает ему доконать отца, чтобы тот не страдал здесь и не страдал там. Что ж, он сделает это. И пускай будет плохо ему. Зато Марку останется радость, что отцу хорошо, и гордость, что он сделал правильно. Гордость вместо презрения себя. Радость всегда. Даже в огне.